Спасут ли мир женские прелести?

Иной раз, пробегая глазами текст, зацепишься случайно за высказывание и задумаешься. И вдруг с удивлением распознаешь под новым обличьем старую - престарую мысль. Удивишься: куда только не заносит те великие идеи, в какие дикие крайности не шарахается та преображенная временем мысль. Хотя давно известна дорога, по которой любая мысль движется, но каждый раз заново дивишься. А ведь обычно так славно идея зачинается. Такие великие надежды на нее возлагаются, такие высокие идеалы в душе лелеются! Каким благостным елеем она души омывает! Со временем идея меняется. Суть ее кристаллизизуется, одевается плотью, зреет и отвердевает. Потом теряется привлекательность, на ярмарке идей она перестает котироваться, скукоживается и на глазах дешевеет. Живой диалог ее с современником прекращается. Приходит пора отправить ее на покой в литературный архив. Достоевский, вознамерившийся окончательно решить загадку женской Красоты, как будто бы смешивает противоположные начала: воспевая красоту возвышенную, божественную; поклоняется женщине земной, а потому грешной. Нет, вовсе не случайно Федор Михайлович обратился к каверзной теме. Именно ему принадлежит приоритет открытия новой Красоты, именно им сказаны самые проникновенные, самые задушевные слова о ней. Для этого он должен был испытание смерью пройти, каторгу вынести, падучую одолеть, Петербург покорить, и, наконец, до предела настрадавшись, вбросить в мир свою отточенную формулу: «Красота спасет мир»! Понятно, что имеется в виду та самая двуединая модель Красоты. Хотя, если в деталях разбираться, то не такой уж однозначно отточенной, не такой уж готовой к употреблению вылупилась формула писателя. Ведь подходы к ее разработке намечены были разные. Один вариант находим в романе «Идиот». Это слова Аглаи Епанчиной, когда она смотрит на портрет Настасьи Филипповны: «Такая красота – сила… с этакою красотой можно мир перевернуть!» и далее целый монолог о красоте. В романе «Братья Карамазовы» в устах Мити Карамазова прозвучала другая разработка: «Красота – это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, и определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут… Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь». Конечно же, во всех вариантах имел в виду великий страдалец Красоту в самом широком смысле слова, то есть ее нравственные, эстетические, философские обличья, ну и как отдельное частное приложение к своей мысли допускал и красоту телесную. Вот какие горизонты мысль его обозначила, вот какие стороны соединила: от удивительной надежды во спасение, до глубокой веры а разрушение, от великолепных слов о Красоте вдохновляющей, до тихих слов о Красоте таинственной. Казалось: не может так легко сгинуть и рассеяться как наваждение та окаянная Красота, что самого Достоевского спасла и прямой путь к возрождению указала. Правда, мир почему-то с первой же минуты понял его слова по-своему. Уже современник и знатный противник Достоевского великий граф Толстой усомнился в его словах, перевел разговор из общей философской плоскости в более узкую категорию красоты женской и показал, что не всех спасает та коварная красота, а, наоборот, кое-кого и окончательно губит. И в доказательство представил несколько мыслей, где всей силой таланта обрушился на Достоевского и попытался изменить или точнее подменить идею Федора Михайловича. Сначала в ход была пущена тяжелая артиллерия романов, а затем Лев Николаевич с исключительной силой ударил козырной картой - «Крейцеровой сонатой». И нельзя сказать, чтобы его мысль была хуже, но была она иной: «Предполагается в теории, что любовь есть нечто идеальное, возвышенное, а на практике любовь ведь есть нечто мерзкое, свиное, про которое и говорить и вспоминать мерзко и стыдно». Вот куда мысль метнулась, вот какой кульбит проделала: от великолепной идеи, способной спасти мир, - до мерзости, мир потрясающей. Вы скажите, что речь идет о разных вещах: ведь один говорит о красоте, другой толкует про любовь. Но если вдуматься, то понятие «любовь» даже несколько шире понятия «красоты», а потому включает в себя или, если хотите, просто подменяет его. Но всему свое время. Растаял в тумане девятнадцатый век, минуло время старого поколения, и новая философия овладела умами, и новые подходы к знаменитой фразе восторжествовали. Чем же обогатил двадцатый век в лице философов и публицистов старую мысль? «Серебряный век» расширил понятие «красоты», подогнав под нее все, что мучило, что не давало покоя, что выходило за рамки философии и не подчинялось разуму, скажем, сюда поместили вовсе уж не подходящую под канон Россию и ее народ-богоносец. Вот, к примеру, что писал Дмитрий Красавин: «Ориентиром в поисках ответа на этот вопрос может быть только красота. Красота полей, рек, лесов, сел, городов...» Но и на этой грани не остановился беспокойный ум и довел поиски красоты, жажду идеала до таких пределов, что она как бы объяла весь мир. Философы под удобную формулу подвели и искусство, и психологию, и чувства, и мысли, и деяния человеческие, чтобы, в конце концов, вырваться из границ земного притяжения и устремиться в космос, добравшись до Бога и его божественного откровения. Для примера возьмем книгу Лосского «Мир как осуществление красоты», который поднимает красоту до заоблачных высот: «Красота есть абсолютная ценность, т. е. ценность, имеющая положительное значение для всех личностей способных воспринимать ее» Если с понятием красоты все более или менее ясно в русской философии, то в иудаизме вопрос этот как был мало исследован раньше, так и вовсе не однозначно прокомментирован сейчас. Скажем, в трактате Йегуды-Лейба из Праги «Тиферет Исраэль», то есть «Красота Израиля» рассматривается отношение евреев к прекрасному. Однако в книге ничего хоть каким-то боком повернутое к идеям красоты в духе Достоевского не отмечено, а все сводится лишь к единому и бесценному процессу - дарованию Торы: «Прекрасное – это дарование Торы». То есть сам акт любви Творца к своему народу, та божественная искра, которая зажигает его сердце и есть пламенное и всеобъемлющее чувство, которое заменяет религиозному еврею чувство любви, красоты и прекрасного. Все остальные сущности любви: любовь к природе, к своей земле, к Иерусалиму, к семье, не говоря уж о женской плоти, - не имеют особого значения. Они лишь оттенки главной любви. Если бы бедняга Достоевский знал, какая метаморфоза ожидает его великую и страшную Красоту в современной литературе, то он вряд ли осмелился вообще писать о ней. Русские писатели, которые раньше так страстно, с такой любовью, с такой готовностью склонялись перед возвышенными мыслями, сегодня единодушно прокляли прежние идеалы и принялись усердно втаптывать в грязь былых кумиров. Новое поколение писателей в Красоте усматривает лишь мираж воспаленного похотью воображения, постоянный самообман чувств, коварную иллюзию и нечистые помыслы. Стало даже модным отдавать предпочтение не женской красоте, куда уж ей, а шикарному и модному безобразию. Скажем, Виктор Пелевин в своих нашумевших произведениях не зацикливается на теме любви, не особенно любит обращаться к женским образам, хотя и не избегает их. Но если взглянуть на красивую женщину его глазами, то лучше бы ее и не встречать вовсе: «Большинство женщин в Степиной жизни были профессионалками – они появлялись из специальных агенств, стоили освежающе дорого, были дивно красивы и в конечном счете рождали в клиенте чувство , которое Степа однажды выразил в следующих словах: «Какая, если вдуматься, мерзость эта красота», - пишет он в «Generation «P». Виктор Ерофеев, несмотря на свой роман «Русская красавица», целиком отданный женщине, не особенно-то ценит символы красоты. Чаще всего Красота у него ассоциируется с таким «джентельменским набором»: «Отвращение нуждалось в какой-то переплавке. Насколько материальным, плотным было отвращение, настолько непрочной, зыбкой и призрачной была красота, но она разрасталась – так на свалке мусора занимается огонь, и его нежные языки лижут гнилую вонючую ветошь, питаются падалью, дрожат на ветру...» (Жизнь с идиотом») Но пика унижения достигает замученная красота в романах Владимира Сорокина. Любви не просто нет, ее по определению быть не должно - на смену ей пришли густо унавоженные порнографией тексты, полные эротических сцен. Но его натурально выписанные любовные сношения столь омерзительны, а голые красотки столь откровенно безобразны, что могут вызвать только позывы к рвоте и отвращение что к сексу, тем более к «любви». «В нем стояла шестнадцатилетняя еврейская девушка невероятной, ослепительной красоты. От ее божественного тела исходит чудовищная вонь. Отец касается концом трости ее пупка, и девушка, как заведенная кукла, открывает рот... Йосиф, цепенея от ужаса, отдается девушке, на кровати родителей. - Ферфолен дер ганце постройке, - повторяет девушка, насилуя Йосифа. Стальные руки ее, сжимаясь, ломают ему ребра». («Голубое сало») Что же в конце концов оказалось? Какая мысль сегодня могла бы послужить заменой пресловутой Красоты Достоевского? Вовсе не страшная или ужасная, или тем более какая-то таинственно непознаваемая эта Красота, и никакую содрогающую силу она в себе не таит и людям не несет. Да и мир от нее как не содрогался раньше, так и не перевернулся сейчас. Не морочьте голову обветшалыми иллюзиями о том, будто бы Красота, Любовь, женская прелесть могут что-то пробудить в душах, исправить, смягчить нравы, спасти, наконец, мир от ярости и ненависти.